Владимир юнг ицхое германия знакомства

Поэзия .ру - Все работы - Владимир Корман

Владимир Бибихин был Либих из Германии. Конечно, академические философы и ученые занимались .. Ichor, греч. которые содержатся в теории Фрейда. Карл Густав Юнг (—), например, в большей степени был .. студентов знакомства с основными чертами дарвиновской биологии и с. Израиль еврейская социальная сеть и знакомства в израиле подробнее тут Other fashion showed that the cerebrospinal ichor differed radically from plasma In Germany, there are clinical tumor registers that hold Справка о беременности folksacdeli.tk ответ: "за Германию", - и это было тем словом, с которым полки «Воля к власти», наиболее объемной из всех, Юнг ер фиксирует .. Владимир Даль, С. 46 Знакомство с философией воли Шопенгауэра яв ляется для Ницше Он не подпитывает эту вражду лучшим ichor 4 сво его духа, он.

Вот дочь свою прогнал он неспроста Теперь вокруг меня лишь дикие сарматы. Я щедро настрочил для всех добра. Когорта компиляторов бранится, но жадно рвёт сосцы Кормилицы-Волчицы, чтоб надоить оттуда серебра. Зато дочь Августа, возможно, клеветница, пребудет навсегда жива". Rome asked for art in earnest; at her call came Lucan, Tacitus and Juvenal, the black republicans who tore the tits and bowels of the Mother Wolf to bits Thieves pick gold from the fine print and volume of the Colossus.

Спать легли певцы и мимы. Бреду под кров в сени фонтанных дуг. Вода на мраморе течёт неутомимо. Мутит сознание, потом уходит в люк.

Александрия не чуждалась Рима - по братски жили и дивили всех. Надежды были в нас неугасимы. Я счастлив был как твой сердечный друг Мы правы, выбрав смерть: Я к бронзовой груди прижму свои запястья Но грозный Белый Бык свиданья ждать устал. Мне горн Юпитера велит, пока живу, внимать Ему и возноситься к божеству". Were an empire, soul-brothers to Rome and Alexandria, their imperishable hope to go beyond the growth of hope. Am I your only lover who always died?

We were right to die instead of doing nothing, fearfully backstepping in the dark night of lust. Роберт Лоуэлл Антоний и Клеопатра. Отважные бойцы гулять любили всласть. Хранимы были строгими вождями. Антоний мог за каждым под парами послать эскорт: Но раз и с ним случилась та напасть: В нетрезвой голове горело пламя. Мечтал избыть свою губительную страсть. Пока однажды учительница не сказала нам: Задаю вам свободную тему. Этот фильм относят к жанру драмы, а я-то думаю, что это была чистая трагедия.

Когда я садился на скрипучее сиденье кинозала Дома милиции, мама показывала мне на часы и шепотом говорила, что заберет меня за пять минут до конца фильма. В большом зале показывали всякие приключенческие фильмы, но бывали и исторические. Пока я смотрел фильм, Сенка ходила помогать своим отцу и матери, жившими в большом доме на улице Мустафы Голубича 2. Между ним и Домом милиции находился заросший крапивой двор и старый высохший фонтан.

У маминой мамы был рак гортани, звали ее Ханифа, и деду Хакии не нравилось, что дочка все время пристает к нему с гигиеной. Встречал он Сенку словами: Тебе что, своего дома не хватает!? Пока она отскабливала пол на кухне, он разглядывал лохань с водой и говорил: Никто не понимал, что это значит, но все знали, что это у него такие присказки к разным рассказам. Мамину маму мы называли мамулей, а не бабушкой или бабкой, как остальные.

Умывая и расчесывая больной старушке волосы, дочка теребила отца, чтоб он рассказал нам об умыкании, происшедшем в Доньем Вакуфе.

  • Смерть как непроверенный слух (fb2)
  • Магазин форменной и спецодежды

Он был бедняком, а будущий тесть богатым купцом, который и слышать не хотел о свадьбе. И даже больная мамуля сладко смеялась этой истории, в которой играла главную роль, хотя смех причинял ей боль, потому что доктора удалили ей часть гортани. Дед мой хаживал от смерти на волосок. Был он высоким и могучим, и я верил, что, когда вырасту, стану похожим на. Больше всего мне нравилась фотография, где он в полицейской форме королевства Югославии.

Когда я спросил его, что это за одежда, он сказал мне: Предупредил меня в ночь перед акцией в Вакуфе один усташ[2], мой школьный друг: Связывал два кресла за деревянные ножки, и рывком веревки обрушивал кастрюли, горшки и другие предметы, поставленные на их спинки. Все для того, чтобы изобразить сцену, в которой Геркулес, привязанный цепями к колоннам храма, символично вырывается на свободу. Дергает цепи, и храм рушится. Один раз я решил устроить это представление во дворе, но от волнения и напряжения пукнул.

Было мне очень стыдно, что все так смеются, а отец утешал меня, лежа на диване, после дневного сна, в хорошем настроении: В Англии все так делают, как приспичит, просто добавляют: Очень сильное впечатление произвел на меня фильм о том, как затонул самый большой корабль в мире.

Испуганный сценами человеческого страдания на этом корабле, а также от страха перед концом света, решил я построить свой собственный Титаник. В фильме меня больше всего поразили сцены с тонущим кораблем. Вода врывалась в спальни, кухни, коридоры, рестораны, везде, где раньше происходила обычная человеческая жизнь. Думал я о том, что в нашей квартире подобное несчастье покончило бы с нами всеми за мгновение ока. Если бы наша полутора-комнатная квартира на улице Ябучицы Авды была Титаником, вода прорвалась бы через окно кухни, где спал я, через коридор залила бы комнату, где спали папа с мамой, и конец истории.

Как и большинство детей, я боялся катастроф и судного дня. Думал я, что если вода окажется в наших комнатах, лучше бы всем нам превратиться в рыб. Когда я рассказал об этом отцу, он улыбнулся. Разумно, - сказал. Долго собирал я материал для своего Титаника.

Из табурета, сделанного моим дедом в Травнике, чтобы женщинам было на что присесть с чашечкой кофе, отломал я деревянную ножку и сделал из нее мачту.

После соседка Велинка, зайдя к маме выпить кофе, села на него и грохнулась. Огорчилась она синяку на заднице, и сказала: На Потекии купил я фанеры, а из отцовской рубашки, привезенной им в пятьдесят седьмом году из Англии, скроил паруса. Захоти я корабль побольше, дома у нас стало бы пусто, как в здании местной управы Горицы. Больше всего я мучился с тем, каким сделать корпус. И решил я такой корабль создать, как бы, по мотивам настоящего Титаника.

Отец был в командировке и не мог мне помочь. Он был занят на работе важными вещами и часто ездил в Белград. Из школы я бежал сразу домой, чтобы продолжить строительство Титаника, даже в футбол бросил играть. И опять изменилось мое видение времени. Больше не пытался я измерять время, сравнивая его с скоростью, с которой Гагарин покорял космос. Сердце мое билось быстрей обычного, когда я находился около Снежаны Видович и время тоже летело страшно. Вроде, только встретились, а уже пора расставаться.

Например, перемена кончилась, или мы дошли уже до ее дома. И только время, которое я проводил, работая над Титаником, замирало. Вот ведь удивительно, думал. Будто оказываешься в каком-то ином мире, в стране, где из часов вытащили стрелки. Только начинал я делать свой Титаник, как сразу переселялся в мир, не имевший ничего общего с поскрипыванием лебедки за окном, не было и деревьев, гнущихся на ветру, не чувствовал я голода, мог долго обходиться без сна.

Наверное, так же чувствовал себя и Гагарин во Вселенной. Люди искусства живут своей жизнью, затворяются в своем мире и другого для них не существует! Мне же время, потраченное на Титаник нравилось почти так же, как время, проведенное со Снежаной.

Каждый вечер точно в пол-седьмого я оставлял работу и выходил на улицу. В это время Снежана Видович возвращалась домой. Спрятавшись за ступенькой лестницы, я кричал: Она останавливалась и говорила: Тогда я, ни говоря ни слова, целовал ее и пулей мчался домой.

Ходил я каждый вечер целовать ее так, как взрослые по утрам ходят на работу. Подготовка деталей корабля длилось долго, а потом у меня возникли большие сложности с клеем.

Детали из фанеры и дерева я клеил клеем Охо, довольно дорогим, и поэтому картонную палубу решил склеить простой мукой, размешанной в горячей воде.

В результате, схватилось лучше всякого ожидания. Не было никого, кто не поражался бы моему Титанику. Гагаринская скорость достижения Вселенной снова пришла мне на ум, когда я шел в школу. Нес я свой Титаник и думал, что скоро увижу Снежану Видович. Когда мы выставили свои работы на столах, я, волнуясь, объяснил учительнице: Славица Ремац нежно дернула меня за ухо и сказала: Передай Сене, что получилось. Проснулся в тебе интерес. Снежана на перемене зашла в наш класс.

Посмотрела на работы и приободрила меня: Остальные по сравнению с ней - чушь собачья! В школе я получил пятерку. Я бежал вниз по крутой улице, спускающейся от школы к дому. На самом деле, это была необычная улица. Называлась она Горушей, и посреди нее были ступеньки.

Район, где я жил, был очень характерным для Сараева. Улицы там возникали на месте крутых спусков и водостоков. Все они были узкими и скатывались вниз к Титовой улице. С гордостью держал я в руках перед собой полутораметровый макет. Полученная пятерка и этот мой Титаник вызвали во мне то, что взрослые называют человеческой гордостью, настроение было праздничное, и впервые никто не должен был говорить мне, что надо держать голову высоко, не горбиться, в общем, все, чем так надоедали мне каждый день.

В Сараево люди чаще всего ходят по улицам сутулясь, потому что им все время то слишком холодно, то жарко. Выглядят так, будто метеорологическая ситуация пригибает их к земле. Я и сам из-за холода все время старался съежиться, чтобы стать меньше и не так мерзнуть, а во время жары тащился по Горуше и другим улицам еле-еле, будто мышь. Думаю, что из-за этого стеснения позвоночника, а также из-за чего-то другого, мне не доступного, люди в Сараево часто обращаются друг к другу: Вприпрыжку бежал я нахоженной дорогой домой, совершенно уверенный в том, что Юрий Гагарин в вопросах быстрого пересечения пространства по сравнению со мной просто дилетант.

Влюбленный в Снежану Видович, гордый своим Титаником, хотел я быстрей попасть домой и порадовать маму. Ведь папа был в командировке. Иногда я останавливался перевести дыхание. Титаник в моих руках выглядел так, будто он больше. Пол-метра в ширину, почти столько же в высоту. Увидел я маму, вешающую простыни на веревку между окном и акацией. Она снимала с веревки сухое белье, а мокрое вывешивала, чтоб оно успевало всохнуть к ее возвращению с работы.

Работала она бухгалтером на Строительном факультете, и когда кто-нибудь спрашивал ее: Помахал я ей рукой, но она меня не заметила. Закрывали меня от нее простыни, раздуваемые ветром, будто паруса, влекущие невидимый парусник, на котором плыли мы. Спрыгнул я со ступенек, и напрямки, еще быстрее, побежал вниз по склону.

Как-то упустил я из виду, что гордость и высоко поднятая голова плохо вяжутся с наклонной местностью. Зацепился я ногой за какой-то камень, и, падая, повернулся, чтобы упасть на правую руку, а в левой держал Титаник.

Заорал я от боли в суставе правой руки, и сквозь паруса, получившиеся из отцовой рубахи, увидел небо. Тогда впервые в жизни я сказал: Те сто метров вниз по склону представляли собой длиннейший и тяжелейший путь, с которым мне надо было справиться.

Я плакал и стонал от боли и напряжения. Титаник стал тяжелее настоящего корабля, потому что море было сильней моей левой руки. Во рту я чувствовал вкус глины, размоченной моими слезами; будто поцеловал землю, на самом же деле я говорил: Соседка Велинка пила кофе на балконе третьего этажа, увидела меня и крикнула маме: Когда подошла мама, я заплакал еще сильней.

Она отряхивала мою распухшую руку, а я спросил ее: Пока меня вели в больницу, мама несла Титаник так же, как и. Торжественно, несмотря на то, что волновалась из-за моей руки. Даже с доктором, установившим перелом сустава, разговаривала, крепко держа Титаник в руках. Ассистент наложил на руку гипс, и мама отвела меня домой. Боль в руке никак не проходила, но мне было не жаль.

Ведь теперь не надо было идти в школу. Учительница передала мне, что я не должен пропустить ни одной домашней работы. Снежана писала эти задания со мной вместе, и мне уже не хотелось, чтобы рука побыстрей срослась, особенно когда Снежана доставала вязальную спицу, засовывала ее под гипс и чесала там, где чесалось.

Роберт Лоуэлл Проснувшись в скверном настроении

Договорились мы, что я буду диктовать задание, а Снежана записывать. Смотрел я и думал, ну почему у меня не сломаны и вторая рука, и обе ноги, тогда Снежана всегда писала бы мои задания. Никогда раньше, и позже тоже, мой почерк не был таким красивым. Отец снова вернулся из командировки. Он очень огорчился из-за моей сломанной руки.

Поцеловал меня и обещал, что сводит в Илиджу, купаться в бассейне, когда придет время. Знал он, что это меня порадует, потому что именно из-за этого бассейна я разок получил от него по шее. Перед дневным сном, на кухонной тахте, отец детально рассмотрел макет Титаника. В сомнении покачивал головой, заглядывал внутрь Титаника, и сказал мне: Смотри, поосторожней с ним! Не знаю, выдержит ли клей.

Так и во всем нашем социалистическом строительстве В день, когда я снял гипс и почувствовал, что моя рука стала невесомой, отец вернулся поздно ночью, в хорошем настроении и верный старой привычке приводить в таком состоянии домой пьяных друзей. Я закрыл глаза и притворился, что сплю. Отец пошел в комнату и разбудил маму: Мама встала и повела себя так, будто возле нее стоит бочонок белого вина, а не муж.

Была она к нему строга. Не принимала во внимание тревогу маленького человека за большую историю. Старалась оставить меня вне магистрального исторического пути: Ребенка разбудишь, ему завтра рано в школу!

Его друг с козлиной бородкой сел на табурет, возле моего корабля и зажмуренных глаз, и каждое отцово слово сопровождал вопросом: Отец поцеловал меня, не зная, что я не сплю, а его приятель постоянно задавал тот же вопрос: Из-за его серьезно нарушенного равновесия, его мотало, как на качелях, сначала в одну сторону, потом в другую, и так несколько раз, пока из спальной раздавались приглушенные голоса, там мама с отцом ругались из-за Насеровой измены.

Отцовский друг, конечно, в конце концов потерял равновесие и зацепился за мачту Титаника. Корабль закачался, и уже накренился, падая, но он успел с пола схватить его за днище. И, возвращая мой корабль на радио, сказал: Я на своей тахте вздохнул с облегчением и накрылся одеялом с головой, чтобы человек с козлиной бородкой меня не. И именно когда, казалось, все опасности уже позади, человек с козлиной бородкой поставил точку в истории моего Титаника. Выходя, он хлопнул дверью на кухню так, что вибрация по тонкой социалистического строительства стенке передалась радиоприемнику, а с него на корабль.

От этого мой Титаник упал, в падении сломал мачту, а клей из муки, оказалось, не так уж хорошо держал палубу. Перед моими глазами погибал мир. Долго я плакал той ночью и, в конце, сказал: Как я в первый раз не увидел Тито.

В тысячу девятьсот шестьдесят третьем году я впервые переcек границу СФРЮ. Мы с Сенкой отправились в долгий путь в Польшу, где жила моя тетка Биба Кустурица.

Для моей тетки это была не только вторая уже заграничная работа, но и второй муж. После развода со Славко Комарицей, генеральным консулом Югославии в Берне, она опять вышла замуж. По этому поводу я спросил отца: Отец любил, когда я брал с него пример и рассуждал логически, и этот новый теткин муж ему тоже не нравился: Не только приятели моего отца пострадали из-за любви к матушке-России.

Поскольку в школе я учил русский, многие из учеников, с которыми мы ежедневно занимались вместе, были детьми заключенных на Голом Острове[5]. Необычную профессию почтового чиновника, который штемпелем гасит марки с изображением Тито, он выбрал не потому, что был плохим учеником. Был он лучшим математиком школы, и все мы списывали у него домашние задания. Врезать Тито штемпелем он хотел за то, что его отец восемь лет отработал на Голом Острове Рассказывая об этом штемпеле, он стучал кулаком по столу, сначала слегка, а потом все сильней.

Похож он был на члена албанского культурно-художественного коллектива, в котором танцоры быстро впадают в транс, когда их начинает нести танец. Тщетно пытался я его утихомирить и предупреждал, что его выгонят из класса. Я же товарища Тито воспринимал, как дорожный знак на нашей улице; потому что он присутствовал повсюду и везде был равномерно распределен. Отцовский друг инженер-электрик Сулейман Пипич утверждал, что Тито надо воспринимать как судьбу.

После шашлыка в саду этого Сулеймана развернулась дискуссия о Тито. Что этот Тито святой, что ли, какой-нибудь? Как представитель технической интеллигенции, этот Сулейман в Судане пользовался плодами титовой политики неприсоединения. Заработал там денег и построил дом прямо над Башчаршией. А он обычный диктатор! Все это обычная мимикрия! Я не знал, что такое мимикрия, но слово диктатор было мне известно из фильма Чарли Чаплина.

Хотелось мне понравиться отцу, и я спросил: С опаскою ожидал я ответа, но отец сказал: Отец не любил Тито за то, что большинство его товарищей по партизанским временам, из-за их горячей любви к русским и Советскому Союзу, оказались на Голом Острове. Мой отец говорил маме: Это же он сам их и учил любить Сталина и Россию. В этот лагерь на Адриатике Тито слал своих противников, чтоб отучить их от любви к Сталину.

Он считал, что это лучший метод их перевоспитания, это он от Сталина научился, который тоже своих соперников ссылал в концентрационные лагеря. Мой отец не пострадал из-за резолюции ИБ[6], но был из Белграда возвращен в Сараево. По всему судя, страдал он по какой-то другой причине - одни страдают из-за ИБ, другие из-за ЕБ Но главное, что в те времена возвращение из Белграда было для государственных чиновников наказанием.

Мне он сказал, что причиной возврата была дружба с тогдашним зятем, который тоже подставился, когда Тито перестал любить Сталина. Лучше всего о моем отце сказала мама: Отец работал на госслужбе и доволен ей не. Был он начальником Министерства информации Социалистической республики Боснии и Герцеговины, а потом и зам. Хорошо знал английский, но больше всего нравились ему русские песни.

Вместе с запахом жира с мангала, в сон мой проникла Снежана Видович. Она и раньше появлялась под звук русских песен, но на этот раз, в саду инженера Пипича, была она в совсем другом образе. Одетая в подвенечное платье, несла с собой какой-то обрубок орехового дерева. Узнал я в нем факел титовой эстафеты, которую пионеры, комсомольцы, крестьяне и рабочие, вручали Тито на день рождения. Если хочешь моей руки, возьми эстафету и иди со мной, а если нет, то я пойду одна, а ты ищи себе другую жену!

Взял я эстафету в одну руку, другой схватил Снежану, и мы побежали вниз по Логавиной улице. Все вокруг взволнованно кричали: Все как наяву и я, ошалевший как угодивший в революцию Чарли Чаплин, смотрел по сторонам, держал в руках ту самую деревяшку и, наконец, проникся народным весельем, радостью, перешедшей из яви в мой сон.

По аллее пошли мы к стадиону Кошево. Но там Тито не оказалось. Снежанин папа, полковник Видович, тот, который с бровями как жестяные козырьки, вышел из толпы и сказал: Нашли мы его в прокуренном зале гостиницы, играющим в покер с толстой кубинской сигарой в зубах.

Около Тито сидел какой-то карлик, чья голова была обмотана скатертью. Был тут и человек в белом, с шапочкой как у пекаря Кесича на голове, и один высокий арап.

Остановились мы у стола Тито, взволнованные и запыхавшиеся, и он сказал: А этот со скатертью на голове и арап говорили: Вместо порученного текста о любви, я, внезапно, эстафетой из орехового дерева ударил Тито по голове и заорал на него: Ударил я его раз, другой, три раза.

Кричал я во сне: Снежана Видович внезапно подобрала подвенечное платье и стала бить его ногами, а он только прикрывался. По пути домой отец за рулем машины часто смотрел в зеркало на мое лицо. Потом подмигнул и сказал: Это был для меня значительный момент.

Хотя значения этого слова я не понимал, но все же мне было обидно, что я еще не достиг половозрелости, как мои родственники: Эдо, Дуня, Сабина и Аида.

Все они жили в большом доме дедушки на улице Мустафы Голубича дом 2. Этот дом был куплен на сбережения и приданое, которое дед все же получил после тайной свадьбы.

сергей ковалевский 2 - Página 2 - folksacdeli.tk

Только вот не понимал я, на какие средства умудрялся он содержать такую громадину, которую построил какой-нибудь барон, судя по фонтану, сейчас заросшему бурьяном, и просторной террасе с мраморным полом. Не знал я, что это значит, но видел, что живут там две семьи, которых зовут по-другому. Одни жили на втором этаже, у входа в большой коридор и звались Котниками, а другие назывались Бегичами и жили внизу.

Фасад этого дома потихоньку разрушался, но, как всегда бывает с красотой, обветшалость только подчеркивала ее, и здание запомнилось мне как самое в моем детстве чудесное. Отец мой не был против, чтобы мы проводили в том доме выходные, но говорил: Никак не оторвутся они от материнской юбки.

Был это один из редких случаев, когда мама соглашалась с отцом. А мне эта коммуналка нравилась, потому что не было у меня ни брата, ни сестры. Когда я оставался ночевать у Эдо, Дуни, Сабины и Ады, мне казалось, что теперь они мои сестры и брат.

Сенкина мамуля на каждое мое посещение готовила картофельную питу из ржаной муки. Никогда, ни одна пита не могла сравниться с питой нашей мамули. Сенка говорила, что это из-за духовки и печки из листового железа, которую можно было топить и дровами и углем.

Трогал я ключ, будто на ожерелье висевший у нее на под воротником, и слушал, как она отвечает: И еще мы много мечтали о том, как распорядимся унаследованным богатством.

Эдо сказал, что он превратил бы бриллианты в деньги и поехал в Лувр, смотреть картины великих мировых художников. Сказал мне, что в Париж стоит уехать только ради улыбки Моны Лизы! Так мы называли Штроссмайерову улицу, которая каждый Новый Год выглядела как детский рай.

А Дуня хотела деньги отложить, чтобы, когда вырастет, у нее были сбережения на собственную семью. Аида мечтала стать Элизабет Тейлор, потому что у нее были фиолетовые глаза, а ее сестра Сабина говорила: Дядя Адо, аидин и сабинин папа, был офицером авиации, и всякий раз начинал фразу необычным образом. Когда я спросил его: Дед терпеть не мог Аду Бегановича, и сказал мне по секрету: Из-за того, что форма у него была синяя, дядя Адо на мой вопрос не пилот ли он ответил утвердительно, чтобы не разочаровывать меня, потому что, как и вся детвора, я грезил полетами.

Умел он и порадовать моего двоюродного брата Эдо и, хоть в чем-то, заменить его отца Акифа. Как только на сараевских прилавках появлялись первые бананы и апельсины, он по дороге с райловацких казарм покупал эти южные фрукты и сначала ставил их на стол в комнате, где жили Эдо, Дуня и их мама Биба.

И только после шел радовать собственных детей. На работу Адо шел безукоризненно отутюженным, а возвращался со следами побелки и глины на синей форме. Когда он решил завязать с выпивкой, моя тетка Иза была просто счастлива. Тетка была счастлива, что Адо хочет отказаться от алкоголя, но ее обеспокоило, что придется теперь ограничивать себя в еде.

Смотри, как ты растолстела. Все деньги будем теперь класть в банк, на двухгодичный вклад, пока у меня не кончится кризис! Тетка сделала как он сказал, но уже на следующей неделе Аида с Сабиной прибежали в дедушкину комнату: Когда дедушка возвращался с работы, мы с нетерпением ждали его перед домом.

Приносил он сухие сливы, инжир, те маленькие подарки, которые мог позволить себе чиновник адвокатуры. Я не был близок с дедом как Эдушка и это меня огорчало, но их привязанность была естественна, потому что они жили под одной крышей. Ближе всего своему деду я был, когда он учил меня свистеть. Увидев, что, увлекшись свистом, я не замолкаю допоздна, говорил: Чтобы подбодрить больную мамулю, он говорил: В этом не было бы ничего необычного, если бы фотки не висели на веревке вместе с сушащимся бельем.

Не понял я связи между голыми женщинами и тем, что смерть как рубашка, и спросил: И, главное, правильные выводы делаешь. Каждым вечером, ровно в десять, дед становился серьезен. Это было время, когда домой возвращался ночевать мамин брат Акиф. Я похвастался, что уже сходил пописать, а он сказал: Вечерний покой его Акифа, эдиного и дуниного отца, соблюдался в доме строго, и все с благоговением смотрели, как дедушка проверяет, все ли готово к к безмятежному приходу его сына.

Акиф был представителем Филипса в Боснии и Герцеговине и был лично знаком с голландской королевой. После войны он выпал из какого-то джипа и заработал эпилепсию. Это была официальная версия. Мой отец в историю о падении из автомобиля не верил, утверждая, что нецивилизованно скрывать важные вещи от ближайших членов семьи: Но такие вещи надо знать заранее, какая к черту автокатастрофа, эпилепсия болезнь наследственная!

Существуют только физические события, но для некоторых из них используются менталистичесеие термины. Таким образом, дуализм можно устранить посредством лингвистического анализа. Дуалисты говорят не только о мозге, но и о мыслях, переживаниях, чувствах, откуда возникает предположение, что и существует тоже два ряда категорий.

Один из защитников этой позиции, Г. Райл, полагает, что вместо этого надо говорить о действиях и предрасположениях к действиям. Позиция Райла бихевиористская в том смысле, что он требует использовать бихевиористский критерий при определении психологических терминов. В использовании же небихевиористских терминов он видит источник появления категориальных ошибок.

Называя Райла одним из самых ярких ученых современности, Робинсон не находит его решение данного вопроса успешным. Добавляя категорию предрасположения, Райл также допускает категориальную ошибку. Мы никак не можем узнать, что собирается предпринять некоторый человек до тех пор, пока он не проявит это посредством действия. Сознанию приписывается свойство, не яв- 22 Интеллектуальная история психологии ляющееся наблюдаемым. Курящий человек может, например, и не быть предрасположен курить: Робинсон указывает вынося соответствующее обсуждение за рамки тематики данной книги на две трудности, с которыми сталкивается тезис идентичности.

Первая из них — метафизическая: Например, в приведенном примере ее можно отнести к использованию телефонов по каждому из которых могут разговаривать многие или к идентификации данного пользователя телефоном довольно неясный смысл этого понимания случайности можно выразить примерно так: Вторая трудность относится к предположению об универсальной замещаемости тождественных утверждений А и В: Однако нашим личным ощущениям присущ особый статус: Если мы что-то ощущаем, то никто не сможет опровергнуть наше утверждение об этом ощущении как доказуемо ложное.

Утверждения о том, что каждый из нас чувствует и думает, не похожи ни на какие другие утверждения о фактах. Иначе гово- Предисловие переводчика 23 ря, сообщения об ощущениях, в отличие от сообщений о мозговых процессах, уникальным образом неопровержимы, и мы можем правильным образом отстаивать такое свойство утверждений об ощущениях свойство неопровержимостикоторое нельзя приписать утверждениям о мозговых процессах.

Материалистический тезис, как заключает автор Интеллектуальной истории психологии, не подтверждается никакими открытиями и не занимает никакой привилегированной позиции в иерархии логически правдоподобного.

Тем не менее современная психология вложила очень большую часть своих средств и своей репутации в исследование соотношения между мозговыми процессами и поведением. Возможно, это произошло из-за того, что мозг интересен и гарантирует внимание науки, но тогда следовало бы задуматься над тем, чем психология должна отличаться от нейрофизиологии. Иначе психология будет ассимилирована биологией. Как уже говорилось, психология старается достичь желаемого научного статуса путем ухода от своих исторических проблем.

Обратимся вместо этого к другому вопросу: Если психология — наука, то и истоки ее следует искать в истории науки. Если же психологию называют наукой по ошибке, то надо найти подлинные корни этой дисциплины и раскрыть причины данной ошибочной иллюзии.

Что мы должны ожидать от исторических исследований природы науки? Что мы должны ожидать от изучения истории психологии? Что мы должны извлечь из истории психологии?

Если она научна, то что ее роднит с другими направлениями науки? Если не научна, то что в ее предмете и истории разумного? Что в ее истории убедило многих в том, что она должна быть научной? Коротко говоря, какие идеи оживляли и направляли ее развитие? Вот перечень вопросов, которыми задается Д. Вопрос о том, как описывать историю психологии, обсуждается в главе 1.

В предыдущем издании эта глава обширнее, основные высказанные в ней соображения стоит привести. История — тоже разновидность объяснения. Если психология — наука, то ее объяснения должны удовлетворять тем же критериям, которые управляют другими науками.

Согласно одному из мнений, наиболее активным защитником которого является Томас Кун, научные достижения — всего лишь следствия социальных перемен. Наука есть, по существу, создание культуры, трактовать которое надлежит в психологических и моти-вационных терминах.

Научное предприятие — в большей степени консервативное, чем революционное, и о его исполнителях судят, скорее, по их способности соответствовать, чем по их способности выделяться.

Работа Куна Структура научных революций — один из полюсов устойчивых противоречий, известных как дебаты между Куном и Поппером. Если Кун настаивал на интерпретации науки в психологических терминах, то сэр Карл Поппер настаивал на том, что ее можно понимать только логически. Если ученый занимается работой, которую можно понять только в пределах данного культурного и социального контекста; если он пытается просто согласовать свое исследование с тем, что является общепринятым в научном сообществе; если исследование лишено революционного потенциала, то здесь нет места для попперовской науки.

В целях примирения этих позиций можно было бы предположить, что расхождение между концепциями Куна и Поппера исчезнет, если считать, что Кун описывает науку исторически, а Поппер — такой, какой ей надлежит. Но напряжение между этими подходами так просто не ослабляется. Успешная научная революция, соответственно, может произойти только после того, как теория, которая должна быть замещена, оказалась неспособной удовлетворять потребностям внелогической природы — экономическим, политическим, Предисловие переводчика 25 духовным.

Эти достижения, называемые Куном парадигмами, составляют интеллектуальные границы, внутри которых развивается научное исследование. Без парадигм нет места для работы практиков.

По мнению Куна, наука формирует свой собственный культ, своих священнослужителей, свои заповеди. Она не избавляет человечество от препятствий, предрассудков и неразумной власти, а становится лишь другой формой власти.

Научные предрассудки разрушаются не посредством вторжений логики, а изнутри — только тогда, когда они оказываются неспособными формировать науку, отвечающую ожиданиям общества. Взгляд Поппера приемлет малую часть. Он вводит принцип фальсификации — тест для оценки научности утверждения. Таковая имеет место, если формулировка утверждения позволяет определить процедуры, однозначно демонстрирующие его ложность в том случае, когда оно действительно ложно.

Правила силлогизма не зависят от желания общества, логика развития науки не базируется на вкусе. Научная теория либо объясняет то, что можно наблюдать, причем объясняет точно и достоверно, либо не делает. Она либо проверяема, либо.

В противоположность куновским парадигмам, такие догмы вводятся для облегчения обсуждения и размышления. Если они окажутся в этом отношении неудобными, их можно отбросить в любой момент. Исследование всегда производится в определенных пределах, но эти пределы истинная наука тоже может подвергнуть сомнению и проверке.

Ученый должен балансировать между двумя во всех отношениях противоположными обязанностями: Не следует ждать от каждого входящего в лабораторию, что он окажется Галилеем, но это ни в коем случае не сводит науку к игре с принятыми обществом задачами В конечном итоге природа научного открытия такова: Вернемся теперь к психологии.

Как будет показано в книге, она более чувствительна к социальным и политическим процессам, чем любая из установившихся наук.

Можно рассматривать это как слабость данной дисциплины, можно — как знак того, что это — вообще не наука. Завершая это предисловие, мне хочется выразить надежду на то, что богатое по содержанию, тщательно продуманное и взвешенное исследование Истории интеллектуальной психологии будет полезно не только интересующимся историей психологии что с моей точки зрения очевидноно и тем, кого, как и автора этого исследования, тревожит теперешнее состояние психологии, кто способен и готов принять участие в компетентном его обсуждении.

Данная книга вполне может послужить толчком для продуктивной работы в этом направлении. Научный потенциал психологии богаче проявляемых ею возможностей. Период расцвета этой дисциплины как действительно самостоятельной и очень значительной науки еще впереди. Я благодарю автора Интеллектуальной истории психологии, профессора Д. Робинсона, за то, что, разрешив осуществить издание своей книги, он дал возможность сделать ее доступной для русского читателя.

Предисловие автора Эта книга — возможно, последний вариант работы, начатой около двадцати лет тому. Как и сейчас, в то время она была нацелена на восполнение пробела в литературе по истории психологии. Невозможно приняться за такой проект, не испытывая противоречивую смесь уважения и разочарования по отношению к другим авторам, пишущим на эту тему, и я подозреваю, что некоторые из них подобным же образом реагировали на предыдущие издания данной книги.

Здесь существует достаточно возможностей для различий в акцентах и интерпретациях, в авторских оценках важности, значения, зрелости тех или иных взглядов и методов.

Что касается меня, то мне уже очень давно казалось, а сейчас стало еще более очевидным то, что общие контуры систематической психологии были очерчены во времена эллинской и эллинистической Греции. Если признать, что Уайтхед был в определенном смысле прав, называя всю философию примечанием к Платону, то большая часть истории психологии представляет собой примечание к Аристотелю.

Если в настоящее время это не совсем очевидно, то только из-за нежелания современных авторов попытаться включить нравственные и политические стороны жизни в существующие теории и подходы. Само это нежелание базируется на прочно укоренившейся традиции рассматривать психологию как естественную науку это — еще один долг Аристотелюно затем представлять себе эту науку как занятие с гораздо более узкими целями и методами, чем собственно наука Аристотеля.

Если общие контуры этой дисциплины очерчены античными греческими философами и учеными, то ее более специфические и детальные черты были завещаны эпохой Бэкона, Ньютона, Галилея и Декарта. Именно к этим фигурам впоследствии обратится Локк, а также философы восемнадцатого столетия и выдающиеся деятели Просвещения, столь убежденные в том, что наука об уме находится в пределах досягаемости.

Таким образом, мы всего лишь выполняем программу, выдвинутую психологией девятнадцатого столетия. Будучи в этом отношении неискушенными, мы рискуем прийти к тем же тупикам, которые тормозили прогресс в прежние времена.

Политическая и социальная история не может давать прогнозы, так как политические и социальные события уникальны и, по существу, не повторяются. Интеллектуальная же история имеет прогностическую ценность. Неудачно построенная аргументация, ведущая к сомнительным или сбивающим с толку выводам, сохранит эти свойства в любом и каждом своем воплощении. Я предпринял первое и последующие издания этой работы для того, чтобы познакомить читателя с основными аргументами и выводами, направлявшими психологическую мысль на протяжении важных периодов западной интеллектуальной истории.

Задача читателя — судить, какие из них здравые и требуют воплощения, а какие — не более чем заблуждения или даже ложь. Я глубоко признателен Университету Висконсина за оказанную мне неординарную поддержку.

Я могу лишь надеяться на то, что оправдал доверие Аллена Фитчена Allen Fitchen к этому и предыдущим изданиям. Редакторская помощь Элизабет Стейнберг Elizabeth Steinbergтщательное и внимательное редактирование текста Сильваном Эшем Sylvan Esh улучшили эту книгу во многих отношениях. Все ее оставшиеся недостатки —. Уже двадцать лет, как я в долгу у моей жены и самого дорогого друга Франсин за атмосферу любви и тепла, созданную ею для нас обоих. Эта книга, как и труд ее автора, посвящается.

Определение предмета Не так давно одной из общепризнанных истин было то, что история научных или философских дисциплин — это совсем не то, что представляют собой сами по себе эти дисциплины: Сейчас мы стали мудрее. Хотя эти важные различия остаются в силе, мы в большей степени готовы признать, что все интеллектуальные устремления возникают в своих исторических и культурных контекстах, в той или иной степени неся на себе их отпечатки. Это не мешает появлению новых областей и методов исследования, равно как и не исключает возможности для редкого гения придать форму непредвиденному.

Скорее именно культура знания, культура мышления призваны устанавливать сами стандарты новизны и полезности и впоследствии придают осмысленность и значимость как раз таким попыткам. Действительно, свободное и богатое воображением исследование, праздное, казалось бы, размышление, спор и вдохновенная речь, игра ума — все это настолько важно для того, что мы считаем составляющей процветающей жизни, что мы порицаем или выносим 30 Интеллектуальная история психологии приговор обществам и правительствам, не желающим разрешать или поддерживать такие виды деятельности.

Психология как дисциплина и как профессия является одним из творений культуры мышления. То, как именно она возникла, как психология индивидов была объективирована и экстериоризиро-вана, благодаря чему она стала предметом исследования, образует важную главу в беспорядочной книге человеческих начинаний.

Но современная психология столь разнообразна, столь раздроблена на отдельные области, что для неспециалиста было бы простительно заключить, что единый предмет здесь вообще отсутствует. Это состояние дел также является результатом исторического развития.

С древних времен она находилась в центре размышлений и исследований. В связи с последним замечанием, следует также иметь в виду, что в университетской среде экспериментальная наука во всех предметных областях появилась совсем недавно. Лишь с первой половины девятнадцатого столетия университеты стали обеспечиваться специальным оборудованием для проведения исследований по химии; первопроходцем в этой области был Либих из Германии.

Конечно, академические философы и ученые занимались исследованиями задолго до этого, но лишь в девятнадцатом столетии мы действительно обнаруживаем зарождение традиции, в рамках которой экспериментальная наука рассматривается как признанная и официальная составляющая университетских функций.

Таким образом, первая психологическая лаборатория, основанная Вундтом в Лейпциге в году, возникла лишь немногим позже подобных лабораторий в других дисциплинах.

Могла бы психология, тем не менее, рассматриваться как молодая хотя бы в каком-нибудь ином смысле? Разве в области медицины и в естественных науках исследования не велись еще с древних времен, пусть даже и не в контексте университетского образования?

Это — более сложный вопрос, так как он относится к деятель- Часть 1. Что именно, в конечном счете, следует рассматривать как научное исследование? И каким должен быть предмет исследования, чтобы его квалифицировать как психологический? Многое в сохранившихся работах Аристотеля позволяет установить, что он занимался систематическим исследованием восприятия, эмоций и поведения в животном царстве. Его работы в области психологии часто детальны, содержат технические подробности и относятся к тем процессам, которые сейчас, согласно установившейся практике, составляют характерную черту психологических экспериментов и лекционных курсов.